КООПЕРАТИВ «ВИЗИТ»

Куда пойти, где некого обнять? С хорошей девушкой уже негде стало познакомиться! Раньше для этого существовали хоть какие-то доступные кафешки, бары и другие съемные места. А теперь, можно сказать, саму идею жахнули под корень – и виновных, как всегда, нету. Ночной клуб, ресторан – это все не для людей, да и порядочная девушка с подружкой в ночной клуб не пойдет, это понятно. Есть, правда, непорядочные. Но опять-таки – по нереальным для народа таксам. Да и любовь не купишь, а без любви – это уже что-то вроде онанизма. Не за что и платить.

И приходится на склоне юных лет, с уже редеющей копной волос вести постыдную охоту на бульварах. Но главное в этом шансовом деле что – напарник. Только из нашей старой гвардии бойцов осталось всего двое: я и Гриша.

Гриша, конечно, старый друг, но я бы, если честно, с удовольствием сменял его на пару поновей. Девушки про него говорят: «Симпатичный парень – но зачем, как депутат с трибуны, ахинеей загружает?» Раньше он таким не был. Мы вместе с ним учились, и хоть он весь институт протопал на общественных ролях, еще как-то относился ко всему с юмором. Была у нас игра: идут двое, сзади пристраивается третий, один его заметил, другой нет. И тогда первый, кто заметил, говорит второму: «Слышь, а такой-то – ну дерьмо, скажи?» И невнимательный тут начинает лить на позади идущего всю дрянь, что думал – и не думал даже. Так что когда провокация вскрывается, хоть сквозь землю провались – или жди, чтоб так же провалить другого. И Гриша в роли провокатора был первый гад. Такой серьезный, усики топорщит – и своим праведным баском: «Да негодяй, предатель!» – лучшие друзья кололись, как орехи! А потом тем же баском, баском – и вступил в партию. Еще побасил – и защитился. И вот тогда стала из него лезть, даже без третьих за спиной, эта басистость в тоне: «Старик, зубы скалить проще всего. Нельзя огульно, старый, везде есть порядочные люди. Мы, поколение, должны заодно – чтоб это вот».

Ну, этот заединщик, если только не своим делиться, в нем впрямь есть, и раз он даже попытался оказать мне братскую услугу. У меня порок как раз обратный: так говорить, что девки ржут – а всякое начальство хмурится. Поэтому он сразу вылез в люди, а я – нет. И как-то он попробовал перетащить меня в свою перспективную контору из моей дыры. Заводит к их начальнику – и в своем регистре: «Даровитый парень, но вы знаете, как бывает, не сложилась обстановка, в нашем здоровом коллективе он уж окажет пользу».

Начальник, такой окорок в сорочке, мне: «Ну и что там не сложилось у тебя?» А я сроду, как татарин, этого свинства не выношу, хоть весь уже истыканный; еще он сидит, мы стоим; думаю: и хрен с ней, с этой перспективой. И говорю: «А почему, собственно, на ты? Вроде не так здорово еще знакомы». Он сразу смялся, заглотил – а выплюнуть не может: «Да вот, у нас де такой дружный коллектив, привыкли неформально…» – «А, ну тогда давай на ты». А Гриша меня уже за локоть – и волоком из кабинета, только все тому кивает: «Извините, извините!» Вывел в коридор, рожа дрожит: «Ну ты меня подставил!» – «Я? Чем? Спросил культурно неформала…» – «Пошел ты со своей культурой! Я ж для тебя – а ты!..» Я говорю: «Знаешь, на что ты сейчас похож? На хрен, который только вынули из зада. Потому что весь в дерьме!»

Поссорились смертельно на год. А потом вновь встретились, зашли в барчик, опрокинули – и поняли, что дуться глупо. У него – своя квартира, хоть какие ни на есть гроши; у меня – этот порок, который на бульваре превращается в достоинство. В общем союз опять, смирились общей цели ради.

И вот звонит мне как-то Гриша: «Ну что слышно, разработок новых не поступало?» – «Да нет, одно старье». – «А подружье?» – «Увы. Но день хороший – пятница. Все на ходу. Отпускные, кстати, получил? А, значит, получил. Тогда – на старом месте, в то же время».

Встречаемся напротив отправного нашего поэта Пушкина, разводим, как обычно, сеть: он все берет по праву, я – по леву, – и вперед!.. Правда, теперь бульвар уже не тот, мелеет Каспий! В былое время мы без улова вообще никогда с него не уходили. Помню, как с тем же Гришей отмечали его степень в кафе при тех же пушкинских местах: на путный кабак он как всегда пожлобился, тузов хмелил где-то отдельно, и как в отместку куркулю – нет девок и капут! Ну то есть есть какие-то, но или уже все при деле, или явно не они. Ждали мы, ждали – ну и пересидели малость. Выходим – я еще держусь, а его, как именинника, совсем свело, лыка не вяжет. Но на улице живо крылья отросли, пошли по лавочкам. Он как увидит пару, так и прет с узды: «Девушки! Мой друг, известный негодяй, и я – всех приглашаем!» Ну, так не приглашают. Девушки встают – и наутек. Я ему: молчи, я все скажу, стой за спиной прилично! Но только к новым подойдем, начну их путать – рвет, скотина, бредень: «Девушки! Этот крючок отравленный! Давайте лучше выпьем!»

Короче, распугали весь бульвар, стоим, как два дурака, уже на его исходе: «Ну где ж они?!» И только он это сказал, навстречу две – и сразу видно, что к нам именно. И мы с ним в одну глотку, на всю улицу: «Они!» Он первый рыпается: «Девушки! Мой друг и я…» А они: «Ехать далеко?» – «Руками донесу!» – «Ты не бузи, лучше лови машину!» Через пятнадцать минут – уже у него, штрафные выпили, танцуем под пластинку. Я свою рулю на кухню: «Напомни, как тебя зовут?» А она: «Ты, главное, колготки не порви». – «А можно…» – «Только не в меня!» Пока растягивали диалог, Гриша уже, слышу, за стеной как филин ухает…

Так было! Теперь это бескорыстие, отзывчивость уходят как идея! Бабье катастрофически умнеет; если, помню, в моей юности был случай: тяну с одной штаны, а она: «Я бы с тобой осталась, но мне надо срочно ехать взять полтинник, чтоб отдать», – и я ей: «Об чем речь! Конечно поезжай!» И она, конечно никуда не покатив, потом все плакалась, бедняжка: «Ну наказал же Бог нас вами, нищими! Хоть бы раз кто-нибудь духи купил – еще смотри в оба, чтобы свои не выжрали!» – и это было анекдотом, то теперь это уже входит в правило! Мы сами предали свой бескорыстный выбор, и с наступлением товарно-рыночных концепций снять что-то за Гришины красивые некогда глаза и мой, хоть и болтливый посейчас, язык с каждым сезоном на бульваре все нелегче и нелегче.

Всех его обитательниц мы поделили на три категории: канарейки, вороны и ласточки. Канарейки – узкие фигуры, цвет шмотья, «оплати – обладай», – и тут нам сразу делать нечего. Вороны – уже потолще ляжки, размалеваны тайваньщиной, на контакт идут охотно – но дальше туги на подъем: «Что дома делать? Лучше где-то посидим», – и с первого раза стремятся категорически не дать, зная, что второго уже наверняка не будет. И лишь в тончайшем, потому все чаще рвущемся остатке – ласточки, наш контингент. Где еще не вовсе съеден этой отвратительной прагматикой какой-то романтизм, подъемность – и возможно все: и отворот, и телефон (возможен и фальшивый), и гости, и отдача, и… любовь!

Да, хоть без легкой краски (стыд, уже тушуемся святого!) и не выговорить, но если сокровенно, оба мы грезим об одном: найти такую «постоянную», чтоб, скажем, летом вывести на пляж – и пляж бы пал! Не все ж фигуры только шкурные, должны где-то быть и честные! Но где? Пусть скажут мужики из здания напротив памятника с князем на коне – сначала бывшим, говорят, кобылой. Но на его открытии известная академик Нечкина сказала: «Русские князья на кобылах не ездили!» – и спешно приковали штуку, этим всю заботу на указанный предмет, увы, и исчерпав…

Итак заходим на стезю с торца, только рассредоточились – и на тебе: сразу удача! Прямо на второй скамейке от начала сидит, по мою руку, наша ласточка. Совсем молоденькая, лет 19-и, фигурка правильная, личико живое, съемное – и чистит вот такой большой грейпфрут. Мы переглядываемся согласительно, боевой разворот – и я атакую с ходу: «Здравствуйте! Какие удивительные фрукты чистит на бульварах наш народ!» Она поднимает глаза и с такой обезоруживающей – кого-то, может, но не нас – улыбкой отвечает: «Хотите тоже?» О, сразу клюнуло! Мы, разумеется: «Конечно!» Дает нам по дольке, и Гриша сразу же палит из главного калибра: «А что ж такая симпатичная девушка кушает грейпфрут одна?» Я корректирую огонь: «Во-первых, уже не одна, а во-вторых, у девушки наверняка есть имя. А как звучит?» – «Кристина».

В его нетривиальном складе уже был какой-то контакт, на который, чувствую, мы оба замыкаемся стремительно. Еще этот вызывающий фрукт в ее руках, который ее пальчики расчищают так, что уже зреть – щекотно; она ж тем временем, без отрыва от него, нам сообщает, что просто захворала слегка горлом, а грейпфрут, говорят, как раз от этого. Ну, чувствую, теперь, была ни была, пора! И говорю: «Грейпфрут – это что! А вот я знаю одно такое вино, стоит только выпить – и всю хворь как рукой снимает!» – «Правда?» – «С места не сойти! Главное – его купить, но я знаю, где – и кстати не так далеко отсюда». Тут наконец и Гриша подключается толково, своим клятвенным баском: «Это вот то – которое? Ну как же, особенно если подогреть с грейпфрутом – замечательно берет!» – «А я тогда что предлагаю. Давайте сейчас это вино попробуем купить – и выпить. Если только не поможет, у тебя, – говорю другу, – есть дома что-то режущее? Даю голову на отсечение!» – «Уж это мы тебе отрежем обязательно!» – и, чувствую, рад будет это сделать, только дотяни до хаты, в любом случае. «Так что, рискуем?» Она протягивает Грише плод: «Это тоже с собой возьмем».

Взмываем в путь, она при переходе через улицу берет мой палец в свою ручку, и прямо посреди проезжей части я испытываю то, что должен был испытывать в день своего – слава те Нечкина! – рождения чугунный жеребец под князем.

Ловим на остановке переполненный троллейбус, почти заносим в него нашу драгоценную добычу, страхуя ее всячески своими лапами от чужих; толпа нас опрессовывает – и наш отечественный гамбургер, с прослойкой тузом к Грише, передом ко мне, готов. Из Гриши от таких давлений тотчас начинает, как из тюбика, лезть вся начинка, что он держит на бабье, как домохозяйка в шкафчике паралитический экстракт на тараканов: судьба, дорога, вот шли двое, стало трое, звезды, астролябия, – привыкли, словоблуды, околпачивать народ! А я тем временем подсовываю ей опять свой палец, и она, услушливо внимая негодяю, ладошкой отвечает мне – да так, что я, еще умятый этой эрогенной давкой, прихожу в такой удар, как в незабвенном подростковом сне, когда ты посреди какого-то пустынного пейзажа и, как в кадр, входит безымянная и бессловесная она, для смычки чистого блаженства – и это чистое блаженство промеж нас, среди всей давки, под брехню товарища, как музыка, и происходит.

Соскакиваем возле Гриши – и дуем, через магазин, к нему. За что спасибо все-таки родным отцам – что раз и навсегда покончили с этим безумным опытом борьбы с тем змием, который, как известно, и поднес нашим прабабушке Еве и прадедушке Адаму стакан плодово-ягодного – без чего они не натворили б глупостей, не наделали б всех нас и вся история не началась. Все-таки, видно, там, на верхотуре спохватились, что так можно запросто искоренить подопытный народ, которому еще потоп – что мать родная, смерть – всухую. Конечно, уже не та былая роскошь дешевизны на прилавках – но пару мухобоек, ягодного типа, взяли, за целебное вино, и водку тоже. При этом Гриша не с обычным отворотом, а по-гусарски широко, чтоб подчеркнуться в превосходстве над товарищем, извлек из пиджака бумажник, распахнул на стопке свежеизданных купюр – и, сквозь невидимые миру слезы, заплатил за все. До дома жали уже чуть не вскачь.

Когда он там наквашивал по первой, руки у него, как слишком явный протокол намерений, тряслись. Еще сама Кристина подстегнула нетерпеж, сказав, когда ее хотели в рамках байки накормить целебной мухобойкой, что лучше б выпила немного водки. И вообще она держалась таким молодцом, каким навряд ли б удержался кто из нас, попав подобным образом в компанию двух вдвое старших и настроенных ретиво дам. Но стопка жгучей помогла, как встречный пал при тушении лесных пожаров, приунять огонь хотенья, слишком ярый для осуществленья. И Гриша с бывалостью старинного кадровика сел на своего анкетного конька: а чем Кристина занимается в остальное от грейпфрута время?

Она охотно рассказала, что вообще учится в хоровом училище имени Разуваева («Слыхали?» – «А то как же!»), но сейчас взяла временный отпуск и устроилась в известный кооператив «Визит» («Знаете?» – «Неужели нет!»), а денег, кто у них – как грязи. Я предложил сейчас же выпить за полную и безоговорочную кооперацию – и включить пластинку. Пластинка у Гриши всего одна – акцент на смену слушательниц; сменились уже поколения, а она – все поет! И Кристина, заслышав долгожительницу, даже со своей непосредственностью воскликнула:

– Ты что, кайфуешь с этого старья?

Гриша уклончиво ответил, что это – так, а вообще он больше любит классику.

– Битлов? У нас склад чистили, навыкидывали их до фига и больше. Хочешь, я тебе принесу?

– Серьезно? – я так и загорелся, услыхав о фаворитах детства, на которых так и не сумел за всю жизнь сколотить свободного рубля. И слушал их только вчужую, как не имеющий своих часов обходится наличием их у других – а тут такая дармовщина! – Мне принеси! Я с них кайфую!

– Да сколько хочешь!

– А когда?

– Хоть завтра. Можешь в шесть прийти?

– Куда?

– Ну, давай к Пушкину. Я там как раз недалеко живу.

– С кем?

– Одна. Запиши на всякий случай телефон.

Вот это да: одна! У Пушкина! И мы с Гришей тут же в две руки внесли в свои блокноты драгоценный номер.

Водку уже прикончили, зашли по мухобойке – и совсем захорошело: в самый раз потолковать о самом сокровенном, до которого уже – рукой подать. Честно сказать, я больше всего кайфую как раз с этой, предварительной оттяжки, когда еще ни да, ни нет, а ножки уже свешены. Здесь, на весу, и проявляется царица доказательства – душа; а она есть, уверен, в любой бабе, стоит только покопаться. Но все эти раскопки хороши лишь до, а после – уже превращается в соплю, червивеет, как гриб, этим болезненным стереотипом: матрешка сзади, кукла на капоте…

Но Гриша этой фишки не сечет, хотя чуть что, туда же: бездуховщина! меркантилизм! Когда эта погибель низкого расчета нас накрыла и его партия как по команде сбросила, как не сыгравший козырь, партбилеты, он вступил в какое-то московское казачество, даже нагайку вывесил на стенке – тоже мне духовный знак! И не успел я развить завязанную в ходе тоста мысль, что только человек мог превратить тупое дело размноженья в беззаветную поэзию, как он скок к девушке – и за свои, нынче особо модные, с глобальным поумнением, гаданья по руке. Правда, тут врет довольно складно, не отнять – но как его же граммофон: одно вранье на всех – когда весь смак, чтоб был какой-то ритуальный нешаблон, новинка!

Короче, смазал песню, ладно; сажусь с другого бока к девушке и говорю: конечно, доля истины есть и в руке. Поскольку, как сказал один ее знаток, на свете вообще нет места, где ее бы не было. Но всю правду может дать только комплексная разведка. И плавно переходим к ней – но только, значит, щелкнули расстежки, наша ласточка являет редкий, памятуя ее возраст, толк в этом деле:

– Только сначала мы все сходим в ванную. Сначала – вы.

Ну, чистоплотность – перво-наперво; Гриша выхватывает – разошелся, как в последний день Помпеи! – чистую простынку, чешем в ванную, там плещемся на радостях как жеребцы – как, помню, в армии нас выстроил в бане майор: «Вы тут солдаты – или детство все в очке поет?» На что ему голыш из строя: «Товарищ майор! Солдаты – те же дети, только с большими хренами!» Заворачиваемся в ту простынку, как в хитон – и со всей помпейской пляской возвращаемся к Кристине.

Она подхватывает свою сумочку – и дует нашим следом. Только успеваем разобрать диван и почать вторую мухобойку – появляется, вся в росистых капельках, из всей одежды – одна сумочка в руках. Кладет ее на столик в изголовье – и дальше происходит все естественно. У меня. А Гриша что-то мнется, мается вокруг да около; жестикулирую ему: дескать давай сюда! А он странно так таращит на меня засоловелый глаз – и опускает его долу:

– Только что ж торчал, стервец! Предатель!

Едва я понимаю, в чем суть дела, как меня начинает трясти самый нетоварищеский хохот:

– А! Вот где вся погибель! Поделом! Не будешь жить двойной моралью!

Но Грише, знать, мой смех заходит не в то горло:

– Ты, голодранец! Помолчи! Умеешь только этим вот махать!..

– Как всякий православный человек! Да ничего! Приделаем кобыле яйца!

Тут что-то в нем совсем скрутилось – и он, взвив усики, как в коридоре у двери начальства, мне:

– Ты, я тебе давно хотел сказать: тебя твой язык поганый точно до добра не доведет! Я знаю, что ты думаешь! Запомни: мы таким как ты, кто это вот не уважает, только все смеять, не отдадим! Смейся, смейся! Еще на брюхе приползешь!..

– Куда? – я даже раскрыл рот от такой неожиданной на голом месте речи.

– Есть еще здоровые силы!

– Это у которых не стоит?

– Ну ты точно доиграешься – ногаек до полста! – Он развернулся и, подобрав хитон, зашлепал вон из комнаты. Мы с Кристиной только вытаращились изумлено друг на дружку.

– Вы что, всегда с ума так сходите?

– Да нет, так еще не было. Видно, чем старее, тем дурнее.

– Вроде не такие ж еще старые.

– Значит, такие дурные.

Но довершаю с ней почин, выхожу на кухню с мухобойкой – Гриша там сидит, как памятник в отставке, курит. «Ладно, – говорю, – не таракань. Выпьем и забудем». Выпили. Забыли. «Это, – говорит он, – у меня, наверное, на нервной почве, перегавкался сегодня со своими есаулами. У, супездень! Как молоко хлебать – так всем колхозом, а как взносы сдать – легче, наверное, с печенегов дань собрать, чем с этих!» – «Может, блеванешь? Легчает». – «Да вроде уже ничего». Смотрю, и впрямь: был лицом бел, как тога – зарозовел, усишки разошлись; шасть лапой под материю, – «Ну как там?» – «Что-то есть!» – совсем ожил! «Ну, тогда с Богом!» Проводил его до комнаты, сам – в ванную; прополоскался, вхожу в комнату – а там только в разгаре битва. Гриша оседлал девушку, как казачок с кубанской водки, гарцует, приговаривает:

– Ну как тебе, хорошо? Хорошо? А будет еще лучше!

Оборачивается ко мне, рожа довольная, паскудная:

– Ну до чего замечательная девушка Кристина! Это точно – судьба!

Ну, я не против и судьбы, когда она не против нас; хотел тоже застроиться – но он мне с таким уже хозяйским гонорком:

– Ну не мешай, не мешай, старый. Видишь, у нас чувство.

– А у нас?

– Ну, ты известный циник, только все опошлить!

Хорош гусь! Сколько их знаю, все не надивлюсь: как чье-то – сразу: гоп, гоп, на всех, общее! А только тронь из-под самих – стоп! Всю тебе тут же и базу подведут, и нравственность! Главное, с этого же самого станка я уже получал точно такой же нравственный отлуп от Таньки Рыжей. Я ее в семью и приволок – когда еще наши ряды, как головные волосы, не поредели. Сама просила найти жениха – выставил ей трех, орлы как на подбор, разорвут, только дай, кого угодно. А она вместо благодарности заряжает мне такую месть. Звонит как-то: приехала не то младшая сестра, не то племянница с Тамбова, зови орлов. Слетаемся, глаза залили, я – к меньшой, кручу ее с еще одним мальцом на кухне, она мне: нет и нет, – а тому – пожалуйста! Я ей: что за фигня? А она: это мне Танька так велела. Я – к Таньке, Таньку в комнате уже Гриша с четвертым раскурочили: «А ну постой, в чем дело?» Она эдак слегка, как муху, Гришу шлеп по рылу: «Отодвинься!» И мне: «Ага, попался! Вот нарочно всем дадим, и ему, и ему, а тебе – нет, потому что ты – развратник!»

– А они?

– А они – просто дураки. А ты, – и опять шлеп, шлеп по рылам кавалеров, чтоб раздвинулись, – самый порочный! Потому что только строишь вид, что не такой как все, а на самом деле – точно такой же!

Тогда я говорю:

– Должен тебя, Танька, огорчить: и все – такие же как я.

Плюнул и ушел. Тоже мне праведница! Еще это птичье молоко не обсохло на губах – а уж морали учит! Правда, потом они с этой ее не то сестрой, не то племянницей мне все звонили: вернись в семью, уйдем обратно в небо! Но тут уже я уперся:

– С предателями в небо не хожу! – Но больше меня, конечно, не их предательство заело – на баб, как на погоду, обид нет – а моих дружков. Только до женской сиськи дорвались – забыли сразу, кто ее нарыл; хоть бы один, для вида, солидарность проявил!

И вот теперь мне этот гусь мораль вправляет тут! Да я, если на то пошло, моральней их всех взятых – и был сроду настоящий беспартийный коммунист! Поскольку коммунизм – не жлобство, опаскудили идею, и народ из-за таких вот теперь век ей не пойдет – и зря. Просто мы еще нисколько не готовы, еще сильна в душе эта нахапистость, корыстность; надо еще дозреть, как до настоящей групповухи, которая слиянье душ – а не слиянье туш!

Но с таким, как гусь, сольешься, как же! Зажал девушку, как ботинком сторублевку, ниоткуда не подступишься. Я и подумал: а, пойду, чтоб не ломать кайф, домой вовсе. Все равно главное – телефон – есть, еще состроимся, не заржавеет. Одеваюсь, говорю:

– Слышь, Гриша, я пошел, дай хоть на тачку.

А он уже заблаговременно улез куда-то ей под мышку – словно и не слышит. Хотел уже ковырнуть его за задницу – тут отзывается сама Кристина, ласточка:

– Я тебе дам. – Чуть выдвигается из-под него, берет сумочку со столика, достает новехонькую бумажку и подает мне: – На.

– Да ты что, ладно, обойдусь.

Но она с таким разлетом снизу, свысока:

– Да тьфу! Кооператив «Визит»! Денег как грязи!

Тут даже у сквалыги слух прорезался, глаз вывернул, таращит – ну еще бы! Даже мне показалось, что он от такой не слыханной с сотворения бульвара филантропии не улежит, вырвет, кровь из сердца, из своей мошны, чтоб не срамиться перед девушкой. Но смотрю, нет, улежал. Ну я, как голодранец, сраму не имею – и у ней беру. «Ну, так до завтра», – говорю. «Да, в шесть, у Пушкина». – «Гриша, сукин сын, прощай! Счастливо оставаться!» – «Ладно, ладно уж, я, может, тоже подойду». Подходи! Уж на своем-то, ближе к Пушкину, пространстве, думаю – а как после такой повязки, пуще всякой кукольной, не думать! – посчитаемся!

Но сажусь к не дремлющему заполночь бомбиле – и настроение все живо расправляется. Хо-рошие фрукты зреют на родном бульваре! Двоим дала, еще и оплатила – нет, точно грохнули эту идейку с нододуму, зря!

И поутру назавтра даже еще лучше стало, ностальгия эта так и забрала. Ну что, действительно, мы хаяли эти субботники, овощебазы: ну и подумаешь, что грязно было – сапоги дадут! Сидели ж все равно, как и сейчас, без дела, геморрои наживали – так что б на этой базе с бескорыстной пользой не размяться? Сегодня ты проехал на халяву, завтра на тебе проехали – а в целом вот он, настоящий коммунизм! Ну не было у нас, как говорил один вождь, этих пианин – так и сегодня много ли на них играют? Зато есть это драгоценное наследие: бульвар, Кристина, у нее наверняка – подружка, а у той – своя, не с Тамбова, так с Твери. Страна родная широка, сей в грязь – и будешь князь, а приковать родной кобыле яйца – это наши академики изыщутся всегда!

Короче, к шести еду на свидание и думаю: вот и Битлов еще нарыл на шармака – а там как-то, глядишь, и у самого наладится: чтоб сам мог, на свои, кого угодно мухобойкой угостить – и раскрутить кассету. Кооператив «Визит» тогда еще скорей всего не отомрет – разве ансамбль может устареть. А впрочем вода всегда найдет дорогу!

Выныриваю ровно в шесть у Пушкина, Гриша уже там, ну и видок: нашоркался, знать, до отказа!

– Здорово, ну где девушка?

Но он смотрит на меня опять же странно, как вчера:

– Знаешь, я боюсь, что она не придет.

– Почему? Железно ж сговорились. Опять что-то напортачил?

– Да не в этом дело.

– А в чем?

– Понимаешь… Только это между нами! Прокувыркались мы с ней всю ночь, просто изумительно, ни с кем еще так не было!..

– Ну и?

– Утром ее отправил – и отрубился замертво. Сейчас стал одеваться, полез в бумажник, а там…

– Да не может быть! Небось сам спьяну пересунул, я же тебя знаю!

– Да нет… Помнишь, когда мы с тобой ходили в ванную – а она потом все свою сумочку не отпускала…

– А-а! – Тут до меня уже доходит все – и начинает по-вчерашнему, что есть сил, трясти: – Постой, постой! А бумажки у тебя все новенькие были? Так это она мне твою, значит, и впарила! Ну ласточка! Думаешь, я тебе отдам?

– Старик, не в бабках дело. Было их там, – он словно сглотнул сухой комок, – ну, неважно, сколько. Я это ей уже простил. Тут, – он приложил руку к месту, где бумажник примыкает к сердцу, – понимаешь, это вот…

Я глянул на него – и смех мой враз осекся: таким я еще не видел друга никогда. Стоит, глаза шальные лупит, как карась с вынутой середкой – симптом только одной, самой страшной на земле напасти.

– Да ты что! Влюбился?

– Только никому ни слова! Поклянись!

…Отстояли мы с ним у Пушкина час с лишним. Рядом встретились и разошлись одни, пришли другие – Гриша все ждал несбыточного чуда, все никак, ну ни почем – что значит привык только обувать других! – не хотел сам обуться. Мало того! Еще заставил меня звонить по дорогому номеру – слали таким отборным матом, что было ясно: не заросла, не заросла еще народная тропа к той лавочке, где действует родной кооператив «Визит»!