БОМЖЕУБИЙЦА

Весенним месяцем апрелем, когда в природе все активизируется и бездомные собаки бесстыже предаются их единственной собачьей радости, в Москве, в районе Беговой, был убит бомж. Вонючий, грязный, весь в коросте, судмедэксперта чуть не стошнило при работе по нему.

Ни документов при нем, ни хоть кого-то, что-то б о нем знавшего, не обнаружилось, и потому личность установить не удалось. Бомжей сегодня вообще развелось как собак, и население с определенным местом жительства предпочитает их в упор не замечать. Можно было лишь предположить, что убиенный, если не запомнился даже окрестным дворникам, вел преимущественно сумеречный образ жизни. То есть до наступления рассвета и тех дворников обшаривал мусорные контейнеры в поиске пищевых и прочих жизненных отбросов. Перед таким контейнером у типовой 14-этажной башни его и застрелили, прямо в сердце.

Сразу возник вопрос морального порядка. Черта ль возиться с тем, кто сам был жизненным отбросом и ушел из людской жизни еще до наступления своей физической кончины? Формально полагается, что и у таких есть та же, что и у прописанных сородичей, гражданская душа. Но по-человечески понять, чем они отличаются от схожих с ними образом жизни безымянных шавок, невозможно.

Однако взял верх формализм, и уголовное дело по убийству все же возбудили. Но что с ним делать, следователь соответствующей прокуратуры, и рассказавший мне эту историю, даже не знал. Свидетелей убийства, совершенного около 6 утра, еще в потемках, не было. И даже никто в доме выстрела не слышал.

Из баллистической и трасологической экспертиз следовало, что выстрел был произведен сверху, когда бомж разгребал в контейнере его дерьмо. Но так как точный наклон туловища не устанавливался, то и нельзя было сказать, с какого именно стреляли этажа. Скорей всего с третьего по шестой, причем могли стрелять и с лестничной лоджии – и тогда в стрелки годился вообще любой и житель, и не житель дома.

Что интересным оказалось – найденная в мусорных массах пуля от довольно еще редкой в домах граждан снайперской винтовки. И это в плане самого неясного – мотива преступления – поневоле наводило на мысль о причастности каких-то мафиозных сил. Тем паче в практике того же следователя был случай, когда аналогичный бомж помог засадить киллера международного аж класса.

Существовал один нефтяной бизнес, где основание и крыша спутались настолько, что все проблемы там решались исключительно путем автоматической стрельбы. И очередная жертва этой черной сети была расстреляна поутру у безлюдного подъезда его дома. Но на скамейке рядом как раз дрых с ночи бомж, который аккурат в момент жертвоприношения приоткрыл, как затвор фотоаппарата, глаз – и зафиксировал лицо убийцы. И затем смог так толково его описать, что даже удалось составить фоторобот.

Но киллер успел благополучно смыться в Королевство Нидерландов, где занял пост телохранителя при одном нашем, прописавшемся там нефтекороле. Но когда и там зашла неотделимая от наших нефтяных аорт пальба, их королевская полиция как-то все же изловила того киллера – и в порядке оказания правовой помощи передала нам.

Потребовалось опознание по московскому убийству, и следователь – а это уже было где-то год спустя – отправился на обетованный чердак бомжа, где, как ни странно, и нашел его. Но в настолько непотребном виде, что проводить с ним следственные действия, да еще под видеосъемку, было немыслимо. Благо в отделе, где работали по киллеру, был душ, бомжа там вымыли, угробив на него целый флакон чьего-то личного шампуня, и обрядили в какой-то конфискат. Дали еще ему для просветления рассудка банку пива, после чего он заявил, что готов опознать лицо категорически. Правда, сразу после опознания и врезал петуха: «А еще пива вы мне дадите? Я же вам клиента опознал!»

То есть и этот, полегший в предрассветной мути бомж мог стать непрошеным свидетелем чего-то. Хотя и все другие версии, вплоть до самых фантастических, не исключались. Те же дворники ненавидели со страшным злом этих бомжей, рассыпавших для своей добычи их мусорники на асфальт. Правда, для дворника-убийцы характерней было бы воспользоваться ломиком или лопатой, а не снайперской винтовкой.

В общем скоро в конце темного туннеля по этому делу замаячил полный мрак. Если стрелял кто-то из жильцов, то по неопределенным данным экспертизы надо было брать под подозрение весь дом. А если пришлый – вовсе ищи ветра в поле. И дело, представлявшее собой классический висяк, было приостановлено.

Но не проходит месяца, как у того же дома тем же способом и в то же время суток убивают нового бомжа, перенявшего у прежнего недолго пустовавшее промысловое пространство. За что допустившему повторный труп служивому взгрели холку на ковре у руководства – но зато круг подозреваемых теперь значительно сужался: стрелял явно кто-то из жильцов той башни. Но кто именно?

Чтобы не шерстить весь дом, взбодренный нахлобучкой сыщик решил начать с тех, у кого окна были на помойку, с нижних этажей и с наименьшим составом семьи. Так в поле зрения, помимо исключенных сразу бабушек, попали: одинокий пенсионер 69-и лет, одинокий бизнесмен 32-х и три супружеские пары. В одной – дочь-малолетка, две другие уже в разъезде со своими взрослыми детьми.

Первым привлек к себе внимание мужик с дитем, 40-летний долговязый остеохондрозник, которого соседка сверху, заходившая к его жене, назвала оборотнем: «Зайдешь – лежит днем на тахте под одеялом, нога в рваном носке с одного конца торчит, голова с другого. И телевизор смотрит, как в паралике. Работает никем, торгует запчастями с битых иномарок. А наторгуется, нажрется – и до утра спать всему дому не дает. Давай жену лупить, она орет, мебель летит, дочка: «Ой, папочка, не надо!» А папа маме: «Ты, сука, у меня сейчас во весь рот отсосешь! Всей мастерской дала!»

Еще соседи показали, что фитиль и днем мог наводить со своей лоджии порядок во дворе: «Куда паркуешь, козел, тачку? Сейчас выйду, череп проломлю, мне ничего не будет, у самого проломленный!» То есть такой тип, от которого, конечно, можно было ждать всего.

Про следующего семьянина тоже всплыло интересное. В 58 лет он уже сидел на пенсии, а раньше работал на оборонном предприятии – не смогшем и себя оборонить от ужасов родного рынка. Пил этот бывший оборонщик тише, еле наскребая каждодневно на портвейн – о чем лучше всего поведал как раз бизнесмен:

– Зимой машину грею, он подходит: «Знаешь, как сделать, чтобы стекло не индевело изнутри? Просто водкой протереть, и надо всего каплю, хочешь сейчас сбегаю?» – «А остальное куда деть?» – «Ну, в принципе могу я выпить…»

Но выпив, расходился уже шибче: «Я на страну всю жизнь пахал – а теперь на стакан должен побираться! У меня дачу Гайдар отнял, машину – Мавроди, последнее в дефолт сгорело! Мне уже ничего не надо, купить винта с оптическим прицелом и хоть кого-нибудь из этих гадов пристрелить!»

Конечно, бомж никак на этих гадов не тянул; но фраза – знаменательная. Как и то, что передал ее бизнесмен – представитель наиболее сомнительного у нас и навалявшего больше всего трупов класса. Занимался он какой-то мебелью, держал у дома машину «Ауди», с которой зеркала, естественно, ломали и антенну выдирали. Из-за чего и он мог не любить бомжей – но кто их вообще сегодня любит?

Затем шел одинокий старик – разведать о котором удалось меньше всего. Существовал он весьма замкнуто, с соседями почти не знался. И запомнился им только тем, что свое помойное ведро выносил прямо в контейнер во дворе, а не ссыпал в мусоропровод на лестнице, чтобы не делать грязь вокруг. Из всей родни у него была одна дочь, которая жила отдельно – и с год как умерла. При разговоре он держался нарочито отчужденно: у каждого мол свое горе, вот и не лезьте вы в мое.

Куда словоохотливей повел себя последний семьянин, в прошлом парторг крупной автобазы. После той рухнувшей, подобно оборонному щиту, лафы был на каких-то коммунальных службах, а под конец выращивал на своих сотках лук с морковкой, продавал с прицепа к старенькому «Москвичу» на муниципальном рынке. И ненавидел ту же власть, особенно евреев, сделавших из русских нацию бомжей, еще злей оборонщика. И за его преувеличенной болтливостью, как и за партизанской замкнутостью старика, вполне мог крыться этот, с непонятной мотивацией, злодей.

То есть подозревать в принципе можно было всех – и никого в отдельности. И чтобы от чего-то хоть плясать, следователь сперва прицепился к той фразе оборонщика о снайперском винте, формально хоть перекликавшейся с двойным убийством. Тот в ней с упором на портвейн, как на причину словоблудия, сознался – но и только. Но в ходе длинного допроса интуиция сказала следопыту, что где-то этот портвейнщик-оборонщик врет.

Тогда он прибег к достаточно простой, хоть и небезупречной по закону комбинации – которая зато и подвела в итоге к самой неожиданной и драматической развязке всего дела. Оборонщик, слонявшийся целыми днями в поиске халявного стакана по дворам, в одном из них был схвачен патрулями и закинут в милицейский обезьянник. И там под страхом санкций за ненадлежащее распитие выдал вот какие удивительные вещи.

Тот замкнутый старик, сосед по этажу, о ком он только знал, что у него какие-то проблемы с дочерью, периодически одалживал ему на выпивку. И как-то он излил и старику свою тоску по винтарю для опустивших его властелинов, даже натрепал, что на его бывшем заводе ему обещали такой ствол за ящик водки. И вдруг дед и спроси: «А можешь мне тоже достать?» – «Зачем?» – «Ну, – был уклончивый ответ, – так, чтоб было».

Тогда ничем халявщик старику не удружил, но где-то пару месяцев назад он натолкнулся во дворах на незнакомца, копавшегося в старой иномарке. Завел с ним от безделья слово за слово, про свое ноу-хау протереть водкой стекло – ну и про винтовку для врагов халявного народа тоже. А тот ему: «Тебе ствол нужен? Я продам». И смекалка болтуна сработала мгновенно: старик хотел винта, продавец есть – ему же, как посреднику, отсюда полагается на водку. Он сбегал к деду, и тот впрямь за услугу, под обет молчания о ней, выдал ему на пузырь. Что было дальше, он не знает, так как устремился сразу в магазин; номеров и даже цвета иномарки не запомнил.

После такой ценной информации, подарившей болтуну свободу продолжать его тернистый поиск нового стакана, сыщик решил с визитом к старику не гнать. А погнал в отдел милиции по месту жительства его покойной дочери. Где выяснилось, что погибла она плохим, хоть и все более расхожим у нас образом: покончила с собой. А еще раньше у нее погиб 13-летний сын – при так называемых невыясненных обстоятельствах.

Мальчик рос без отца, связался с выводком бомжей, гнездившихся в подвале выселенного дома. И так эту компанию, где ему перепадало и поднюхать, и подпить, полюбил, что дневал с ней и ночевал. А обездомленные люди, как бы в отместку презирающим их квартирантам, пригрели мальца ото всей их озлобленной души. И на все слезы слегка пившей матери и ее мольбы не втягивать к себе ребенка только пуще стравливали ему клей в пакет. Тамошние милиционеры тоже показали себя не ахти: на те же слезы матери просто начхали. Ездил туда и дед трясти своими ветеранскими регалиями, но как менты, так и бомжи на него и его цацки тоже наплевали.

И как-то мальчик больно долго не показывался дома. Кинулась мать в подвал – а там лежит его труп на полу, бомжей и след простыл. Его смерть описали как механическую асфиксию в результате не пойми чего и в состоянии наркокайфа. А этот сгинувший, как бельмо с глаза, выводок бомжей не стали и искать – в силу бездушия, уровнявшего сегодня всех, от бомжа до обкупившейся километражами жилья знати.

И тогда мать, в виде исключения из всей этой пронизанной взаимным злом цепи, свое отмщенье обратила на себя. Испила на кухне водки – и открыла там все конфорки. Спасатели, вызванные на дурной запах из ее квартиры, уже ничем помочь ей не смогли.

Так следователь получил наметку по мотиву столь странного двойного преступления – с чем уже и двинул к старику. Тот с первых же слов понял, что попался – и дальше рассказал все напрямик.

Квартиру дочки ему добрые люди помогли продать, и он, даже за вычетом комиссионных, оказался, в полном одиночестве на целом свете, при огромных для него деньгах. Которые ему же одному, наверное, из всех наших пенсионеров были вовсе ни к чему. И вот как дальше выстрелила эта только удручавшая его гробовая премия.

После его двойного горя он стал очень плохо спать. До четырех, пяти утра ворочался мучительно, пока не одолеет сон. И это сонное забвенье вылилось для него в единственную радость всей его оставшейся и жуткой в дневном свете жизни. Во сне к нему являлись покойные дочь и внук – и он общался с ними, как с живыми.

Но и эту призрачную радость у него отняли те же ненавистные ему бомжи. Лишь он задремлет – а спалось ему только с открытым окном, не хватало воздуха – как они начинали с особо звучным в предрассветной тиши шорохом трясти свою помойку. Весь сон – долой, и жди, когда наступит через сутки новый. И тогда он, чтобы вновь забыться, стал практиковать такой аутотренинг. Воображать себя со снайперской винтовкой в руках – а в армии он был снайпером – и поражать своих обидчиков, бомжей, в их черные сердца.

И до того на это, как на иглу наркотика, подсел, что когда сосед, болтавший еще раньше о стволе, подсунул ему продавца, он вмиг с ним сторговался, не жалея этих все равно не нужных ему денег. И уже впрямь с безумным утолением свихнувшегося с горя сердца завалил сначала одного, а потом и второго супостата.

Следователь, потрясенный всей этой необычной повестью, даже не знал, как отнестись в душе к несчастному бомжеубийце. Ибо и сам не ведал, надо ли этих бомжей, бывших людей, из милосердия терпеть – или как гнойную заразу с тела общества немилосердно устранять? И от такой внутренней расшатки допустил оплошность, за которую затем схватил уже второй в этом деле втык. Стихийно сострадая деду, имевшему награды Родины, сказал ему: ну выдайте тогда добровольно ствол и напишите чистосердечное признание. Авось как-то из уважения к вашим годам и заслугам зачтется на суде. Я же для этого все, что могу, предприму.

Старик ответил: да, конечно, дайте только в туалет сходить. Но только следователь, довольный, что раскрытием двойного убийства еще и поднял их довольно дохлую сегодня раскрываемость, взялся за телефон, чтобы вызвать для изъятия ствола ментов, – как из сортира грянул выстрел. Он кинулся туда – старик валялся на толчке с пробитой из его же снайперской винтовки головой.

Финал этой истории невольно возбудил во мне вопрос:

– Ну а что с теми-то, оставшимися у него деньгами?

– Ну, если честно, я их мог присвоить, и соблазн был. Тем более он сам сказал мне, где они лежат – только я до его выстрела не понял этого намека. Но от них до того воняло смертью, пять трупов так или иначе вокруг них, что я их с чистой совестью извлек и честно сдал по протоколу. За что, кстати, некоторые из моих коллег считают меня идиотом до сих пор.