КРАБКраб сказал: «Заеду за деньгами завтра, к десяти утра», – и повесил трубку. Ответить: «Денег нет», – у Петра не повернулся язык, да Краб об этом и сам знал не хуже него. Но наступившие когда-то бодрой сапой волчьи времена не брали в голову такой несчастный случай человека. И как теперь быть, он, могучий и лобастый, в самом цвете схваченных за горло лет, не знал.Пару лет назад он тоже загибался круто. Кандидат биологических наук в известном институте – и, по милости тех же времен, отпетый нищий. А у него еще родилась дочь, жена еле вышла из роддома, подцепив инфекцию; и вся его жизнь с ее родителями в тесной коммуналке под Москвой сделалась сущей пыткой.Тогда-то он и столкнулся на выходе из института с Крабом – бывшим студенческим дружком. «Ба, Петя! Ты что здесь делаешь?» – «Работаю. А ты?» – «Кручусь! Ты куда? Садись, подвезу», – и Краб, о котором Петр еще не знал, что его деловая кличка Краб, указал на свою роскошную «тойоту».В мягкой машине, в которую Петр окунулся как в какой-то иной мир, друзья, как водится, обменялись новостями о себе. Верней он только назвал свою постыдную зарплату, об остальном не стал и заикаться. Зато его холеный и душистый сверстник мог похвастать: свой бизнес, офис в центре, квартира в новом доме – куда от широты своей цветущей пачки он и пригласил Петра на ужин, заодно выяснить что-то по части специальной техники, которой торговал. И Петр больше всего, признаться, по голодной морде принял приглашение.Когда-то он поглядывал на этого красавца даже свысока. Учился в институте тот прилично, но звезд с неба не хватал, хватал скорей с земли. Предпочитал не тужить лоб над трудным рефератом, а, спекульнув на шмотках, заплатить за труд кому-то из товарищей, тому же Петру. Петр, как упористый провинциал, в любом предмете ценил толк и основательность. Усидчиво стремился к звездам – но не та их гроздь взошла.Еще его дружок имел дар одинаково легко общаться что с грузчиком из гастронома, что с деканом, что с кинутой им девчонкой. Словно такие вещи как конфуз, смущение были ему неведомы совсем, и там, где у других щемило и ломало, у него сидел какой-то удивительный, на зависть публике, шарнир.О чем Петр сразу вспомнил и при новой встрече. Сам он, как ни хотел себя уверить, что, упираясь по ученой части, и в своем жалком виде честь имеет против респектабельного торгаша, – все же испытывал в душе напряг, и взгляд его невольно дергался и рыскал. Но ни приятель, ни потом его красавица-жена, радушно угощавшая невольника хреновой чести, словно не замечали давившей его жабы. И после пары рюмок и забытого уж вкуса сытной вырезки он размяк душой и ощутил, как сирота на елке у благотворителей, одно желание: не уходить из теплой кухни, где сидели, никогда. И с благодарностью неопытного должника с избытком выложил всю информацию, потребную хозяину той кухни, где варилась эта сладкая, до судорожных слюнок, жизнь. И когда все же настало время уходить, преодолев себя, спросил:– Слушай, а можешь взять меня к себе?– Кем?– Кем угодно. Тебе грузчик нужен?– Грузчик нужен.Физически он был, как сказано, мужик здоров, и если выкинуть из головы пустяк чисто морального ущерба такелажной службы на товарища, то эта служба стала для него спасением: его семья смогла наконец кушать досыта. И он за это, стиснув зубы, был готов пахать на Краба, Бог весть почему так прозванного, не щадя пупка.Тот занимался в основном поставками медтехники из-за рубежа. При этом такелажный фронт работы оказался не таким тупым, как можно было думать: груз деликатный, только ковырни не так – не оберешься дрязг с заказчиком. За делом требовался глаз да глаз, и Петр скоро смекнул, что именно на роль такого глаза его и метил прозорливый Краб. И он стал им, и его усердие не пропало втуне. Через пару месяцев мозольного, но познавательно полезного труда Краб уже поднял его на ступеньку экспедитора. А прежнего экспедитора Тиму загнал в его подручные.Этот Тима, тоже выкидыш тех спекшихся наук, был вообще тип странный. Какой-то малахольный, как отдавшая здоровье опытному делу мышь: взгляд вдруг замрет, уткнется в одну точку; ему: «Тима, очнись! Ты все коробки сосчитал?» А он – ноль реакции, хотя следить за всем сперва была обязанность его. Петр раз даже вспылил: «Тим, хорош спать! Какого хрена я тут дергаюсь вместо тебя!» Но тот отреагировал спокойно: «А ты не дергайся. Еще накушаешься этих крабных палочек!» Петр, уловив в его словах скрытый упрек своей временно поджатой чести, развернулся в позу: «Слушай, мне плевать, что ты обо мне думаешь. На мне семья, я ее кормлю, и если для этого надо микроскопом гвозди забивать, я это буду. Но буду это делать хорошо». Тот глянул на него с какой-то неисповедимой грустью: «Ну и забивай, если такой молоток. Конечно, жить охота…» И его странный тон до того скверно дернул слух Петра, что он предпочел дальше не лезть в чужую и наверняка не сулившую ничего радостного душу.Он понимал, конечно, что волей-неволей вытесняет малахольного, но кто ему был виноват? Такие времена, и нет желания – и не служи, что рожу куксить? Тем паче Краб и дальше всячески старался поощрять это желание и с повышением купил Петру подержанную «волгу» для езды по городу и всяких мелких грузов – вот уж впрямь голому подарок! Кроме такой чувствительной сперва педальной радости – и драгоценная возможность возить хворую жену по докторам и дочь, чтобы росла здоровой, на природу. И Краб мог не сомневаться, что за ответным делом у прилежного Петра не постоит.Но когда он любовно протирал тряпицей стекла своей колымаги перед офисом, Тима, которому как будто не терпелось все обгадить, вдруг сказал:– Дурак ты, ну и дурак! Купился на фуфло!– Да шел бы ты!– Дурак! Лучше б тебе чесать отсюда!– А сам не чешешь почему?– По кочану. Я уже все, пришел.Все это, даже для обиженного дурня, было как-то странно, и Петр при случае спросил Краба:– Слушай, а ты не слишком Тиму опустил? Что с ним такое?Тот на вопрос ответил вопросом:– А он тебе что-то болтал?– Да нет, просто видок какой-то у него, уж больно не ахти.– Да больной он.– Чем?– Одной почки нет.– Вырезали? – Там и вторая уже никуда, вот и моча бьет, только это между нами. Другой давно бы выгнал, а я вожусь с ним, сам не знаю, для чего. Я понимаю, что ему жить с гулькин хвост осталось, но другие-то при чем?И точно: скоро Тима слег в больницу, куда Краб, так странно нелюбимый им, его и отвозил – и вскорости отдал концы. Петр тяжкий долг по навещанию страдальца не исполнил, целиком положась на совесть Краба:– Да что тебе там делать? Он и родных всех шлет!Его жене Краб выплатил какую-то неясную страховку; но эта смерть, со всеми недомолвками вокруг нее, оставила в Петре смутное ощущение какой-то неправильности. Впрочем этого Тиму и при жизни было не понять, и он за кучей собственных забот не больно горевал по его кислой роже.Фортуна стала ему слабо улыбаться, и за дальнейшие полгода по быту он поднялся выше всякой мыслимой в его былой науке крыши. Снял уже в Москве квартиру, привел в приличный вид себя, жену – и всем этим прорывом страшной грани выживаемости, еще вчера сжимавшей его яблочко, он был обязан Крабу. На которого ему бы только и молиться – но в чуть отжатом горле топорщилась уже совсем другая кость.В итоге он стал у Краба чем-то вроде исполнительного директора. То есть уже сам управлялся с клиентурой, лицевой и даже частично «черной» бухгалтерией – и при своей исходной основательности в чем-то даже лучше, чем сам Краб. Но при этом в нем, как в не обиженной и творчески натуре, завелись такие далеко идущие мечты. Что раз уж тем наукам крест, то почему б ему, с его лобастой головой, не преуспеть, пока, в этом купи-продажном промысле? Неужто он, делавший прежде Крабу реферат, не сможет теперь сделать те же деньги, хотя бы одну маленькую кучку, на главную нужду – свою квартиру?Но при ближайшем рассмотрении эта наука наживать оказалась даже более тупой, чем мнилось. За соскоблением легкой наружной чешуи вся ее суть сводилась к одному: наличию отправного капитала. Вся игра шла, как в примитивном шлягере, по одной и той же паре нот: вложил – огреб, вложил – огреб, – и никаких более творческих, помимо уже чисто криминальных, комбинаций. Но их Петр сразу отметал – хотя у Краба, мастера строить умный вид в тупой игре, явно был выход на преступный мир: его и рэкет не бомбил, и посещал такой народ, что веяло бандитской мастью за версту.Петр приезжал на службу спозаранку, жал кнопки пикавшего зудно телефона, листал распухший, как коровья жвачка, ежедневник, озадачивал своих гонцов или сам гнал по адресам. Краб обычно появлялся позже, в щегольских, никак не для повседневного труда, костюмах; тоже слегка позванивал, полистывал бумаги – и отбывал на всякие выставки, презентации, с которых впрочем явной пользы было чуть. И как-то так сложилось, что Петр, сам натащивший на себя на себя ярмо смышленого раба, как каторжник на галеоне, греб и греб – а львиную часть прибыли греб Краб. Уже при Петре он начал строить себе дачу на 30-м километре Новой Риги – тогда как тот, кто напрягал весло, не мог и грезить о своей квартире.Правда, на этот счет у них случилось объяснение, которое завел сам Краб:– Слушай, пора нам, я чувствую, определиться по деньгам, а то ты сам молчишь, не просишь, не было б обид. С работой у тебя пошло, я, честно говоря, даже не думал, что от вас, ученых, рож моченых, может польза быть.– Да уж куда нам, дуралеям, калькулятором считать!– Ладно, не ерничай, я все вижу и ценю, что ты во многом уже подменил меня, развязал мне руки. Поэтому с этого месяца кладу тебе как и себе, так будет справедливо.– В смысле?– В смысле оклада, разумеется. А ты что думал?– Ничего. Я вообще не думаю, и так весь у тебя в долгу.– Значит, думаешь – и я даже могу сказать, что именно. Но извини, закон капитализма: кто вкладывает – тот и академик, а ты пока всего кандидат. Другое дело, что со временем можно будет и тебя взять в долю.– А чем мне в нее войти?– Не спеши. Дозреешь, будет тебе все: и белка, и свисток.– А я, по-твоему, еще не дозрел?– А ты думаешь, уже все знаешь? Дай тебе сейчас денег – и раскрутишься?– А что, нет?– Вот видишь, как ты еще многого не понимаешь! Деньги – большое дело, но не главное, поверь уж мне.– А что по-твоему главное?– Главное – что здесь совсем другая биология, которой ни в одной из твоих книжек нет. Пока ты свои клетки расщеплял, я здесь другое расщеплял и понял, как ни странно, одну вещь. Что деньги – это тьфу, дело не в них, а в том, сколько ты лично можешь взять на грудь и не промяться. Долго нас от этой вещи отучали, поэтому теперь, когда свободу дали, многие запричитали сразу: караул, спасите! Но если человек не может выплыть сам, зачем его спасать? Капитализм – и есть такое сито, чтобы избавить общество от неполноценных членов, это и по науке справедливо. А деньги – только показатель, кто чего реально стоит. Когда ты это поймешь, они сами к тебе приползут.– Да мне, еноту, вообще-то все равно. Я на тебя пашу – если тебя устраивает, то и меня тоже. – Петр слегка лгал, но спорить с чуждой ему крабьей тезой просто сейчас не видел прока. – У меня, если честно, одна боль в голове – квартира…– Я понимаю, но говорю же, не спеши. Все будет, я за то, чтобы мои люди жили хорошо. Но ты пока еще действительно не в курсе кой чего. И я не в курсе, чего ты реально стоишь…В голове Петра вдруг шевельнулась странная догадка:– А Тима это знал?– Смотри-ка, быстро ты соображаешь! Знал.– Поэтому и…– Успокойся. Придет время, все скажу.И впрямь в нехитром вроде крабьем промысле присутствовал один загадочный момент. Зарубежный поставщик почему-то гнал Крабу технику по явно заниженной против рынка цене. И этим именно, а не какой-то некнижной наукой вообще, Краб и жил – хотя все связанное с этой частью дела всегда упорно обходил молчком. И Петр мог лишь гадать, каким таким секретом обаяния или чего еще был обеспечен этот странный эксклюзив.Но больше его донимал даже не этот фокус. Если когда-то он действительно смотрел на Краба, одаренного разве отсутствием какого-то скелета, свысока – то почему теперь тот своим явно мнимым превосходством так подавлял его? Причем даже не внешней силой положения – ишача на цветущий панцирь друга, Петр не мог избавиться и от какой-то подавляющей моральной кабалы. Но что за биология, за неписаная сила загоняла одного другому под пяту?Вопрос нелегкий, но привыкши к категориям рациональным, он сводил его в конце концов к более простому: да, все решает или, как сказал Краб, мерит этот капитал. Где его взять? Где его взял сам Краб? Он говорил, что сделал его просто: несколько раз удачно спекульнул по мелочам – и вышел в гору. Может, и врал; но когда только закипал этот торговый бум, было впрямь проще. Это сейчас уже все ниши схвачены и золотые поезда ушли. И тем не менее неужто у него, схватившего закалку в мерзлой зоне нищеты, не хватит ума одолеть всю эту несудьбу?Что-то уже он в этом плане пробовал: купить-продать на две-три тысячи долларов колготок, лифчиков, парфюма и так далее. Правда, этот труд требовал не столько умственной, сколько душевной, верней даже сказать, шарнирной силы: толкаться, превозмогая мозговое отвращение, по мелким лавкам с их крабенышами, чем ни мельче, тем сволочней. Да и навар в итоге – тьфу. Для ощутимого начала надо было хоть с полста тысяч долларов – но кто их, кроме того же Краба, даст? А тому какой смысл своими же деньгами выкупать из кабалы такого ценного раба? Естественно, вслух ни о чем таком не говорилось; наоборот, Краб с благой миной гнул свое: вот подожди, лучше зайдут дела, да еще что-то – и тогда уже и белка, и свисток. Петр делал вид, что верит, понимая, что идти на обострение пока нет смысла. Ничем давить на Краба, кроме как угрозой своего ухода под другую крышу, он не мог – но если тот не испугается, толку ль менять кабалу на кабалу?Но пока он, как сексуально озабоченный юнец, страдал по вожделенной сумме, ситуация сама вдруг обострилась. Однажды Краб внес в офис небольшой контейнер и поставил его на стол перед Петром.– Что это?– Тима.– То есть?– Ну, не весь, часть его. Печень. Рекламация. Возврат.Петр ошалело пялился на дикий экспонат, стремительно достраивая в голове всю вытекавшую картину.– Дошло? Да, я торгую этим. Без лицензии, естественно.Ну да, теперь все пазлы стали по местам: вот, значит, откуда барыши! Краб промышляет человечиной: шлет эти части за кордон, взамен – медтехника со скидкой по цене.– Но это ж… что-то вроде людоедства.– Зачем? Нормальная практика для третьих стран, в Индии давно уже легализовано. Приходит человек, ему жить не на что, семью не прокормить. И добровольно уступает часть себя, иначе сдохнет весь. А у нас знаешь, какой сейчас рост суицида? Так что не я людей ем, я им есть даю…– А Тима?– А Тима тоже сам собой распорядился. Маньяк, игрок. Продулся на рулетке в пух, на цирлах ползал: купи почку. Думал, что потянет без нее, хотел еще какой-то опыт на себе поставить, чуть не на Нобелевскую. А в результате только заложил все остальное…– Вот почему он тебя так ненавидел!– Ну а что ты хочешь: сделай добро любому, наживешь врага. Я что ли его напрягал? Мне этих потрохов и так хватает!– А душа?– Душа не стоит ни гроша, где ты ее видел? В налоговой, в милиции? Порочны все, просто это скрывалось долго, как вонючие носки, сейчас наружу вышло – и слава Богу, меньше лицемерия. О душе пусть батюшки молятся – и то ни один даром не разинет рта. У меня жена уверовала – ее, знаешь, на какие бабки в храме выставили! Я ахнул – а попище все: дай, дай!– А тебе самому не снятся огненные сковородки?– Только не делай крайнего из меня. Возьми тот же минздрав, вот людоеды где, я перед ними вообще святой – да ты сам знаешь, как твою жену в роддоме сделали! А кто-то на шприцах, которых не хватило, сделал состояние. Я хоть людей по доброй воле принимаю – и то лишь тех, кому иначе все равно труба. Да ты сам где бы был сейчас без меня? Я же с первой минуты понял, что у тебя в глазах сидело, уж знаю в этом толк!– Скажи еще, что ты все это из богоугодных побуждений начал!– Богоугодно все, что продается. Есть спрос – есть предложение, другой морали нет. Пока то, что я делаю, у нас кому-то еще непривычно, как та же собственность вчера. Завтра легализуется, и все привыкнут, как к валютному обменнику. Я это начал, потому что был в таком же положении как ты, чуть сам не лишился кой чего. И не хочу быть жертвой, чего ради? Это закон жизни: или ты пан, или пропал; или жертва или палач. Не можешь быть одним, будешь другим – ты, как биолог, должен знать не хуже моего.– Но люди – все же не животный мир!– Но и они законы жизни отменить не в силах. У нас 70 лет пытались это – и вернулись в тот же зад. Если бы, по большому счету, не я съел Тиму, то он бы меня сожрал. Ты не смотри, что был такой пришибленный – тот еще фрукт! Кстати давай-ка кончим эти споры, я давно понял, что никого ни в чем ни убедить, ни переубедить нельзя. Я обещал тебе шанс – думай. Хочешь заняться настоящим делом – выбирай. Но мне сейчас от тебя нужно другое. Тут, я уже сказал, возврат. Мне нужно сделать экспертизу, сможешь?Хотя подспудно Петр уже испытывал какую-то органическую тошноту от этих, словами съеденного Тимы, крабных палочек, вопрос был задан так, что трудно отвертеться. Вроде ни на какое злое дело Краб его покамест не толкал – а просто предлагал научный тест, заодно и испытание самому испытателю. И он, не видя благовидного предлога для отказа, дал согласие.Анализ, сделанный им в старом институте, показал: Тима, чтобы как-то, видно, скрасить свой конец, нарочно отравился – и этим подложил Крабу посмертную свинью, что проморгали медики с подпольной живодерни. Но на дальнейшие расспросы Краб ответил скупо:– Там люди с голодухи сделали такие вещи, что всем надо академиков давать. Но кроме меня им здесь сейчас никто гроша не даст.– А что ж тогда не дернут за рубеж?– Так, есть нюансы. Они здесь пока нужней. Займешься делом, еще сам докторскую накропаешь.Ну а затем уже и прозвучало предложение: занять, пустив свои способности по назначению, место куратора по хирургии.– Подумай, – сказал Краб, – это не ультиматум. Если не лежит душа, охота дальше накладными заниматься, ты мне и здесь нужен. Но ставку я тебе тогда пока прибавить не смогу. Видишь, как Тима, сучий потрох, всем нам удружил! Там, за бугром, тоже такие суки, неустойку влепят будь здоров!Но долго Петр уже не думал. Он уже прежде, заглянув под панцирь Краба, вот, значит, с чего качавшего свой окаянный перевес, решил: надо бежать, пока не въехал глубже в этот все-таки догнавший его криминал. Даже мелькнула у него гражданская мыслишка: стукнуть куда надо на злодея. Но у людей порядочных, к каким он причислял себя, стукачество считается еще скверней палачества, и Краб и это, надо полагать, учел.Но уйти сразу было б слишком опрометчиво. В уме Петра, уже прошедшего под Крабом некоторый бизнес-класс, возник более тонкий план. От хирургии он откажется, но тогда ему, возможно, даже легче будет раскошелить Краба на кредит. Схватив отказ, наверняка не предусмотренный его расчетом, Краб и сам смекнет, что лучше утолить желание владельца его тайны. Ну а проделав свой гешефт и расплатившись с благодетелем, уже свободно можно будет и расстаться с ним. При этом легкое коварство комбинации – не в счет: кто сам болтал о злых законах жизни?Краб, выслушав про нележание души Петра, не повел и глазом: ну нет, так нет, пусть будет все как есть. Но Петр, решив ковать железо сразу, двинул в лоб: а что тогда с квартирой? Краб хотел снова спрятаться за ту же белку и свисток, но Петр его осек:– Слушай, давай начистоту. Я понимаю, что тебе, конечно, лучше, чтобы я у тебя сидел на этих обещаниях как на крючке.– А ты хочешь, чтобы я у тебя сидел?– Я хочу одно: сделать семье жилье.– Но раньше ж вы все тоже как-то жили.– На двадцати двух метрах впятером. Да, ты меня оттуда спас, но и я на тебя за это отпахал, мы квиты. Теперь у меня одна нога здесь, другая там – и пляшешь враскорячку!– Ну нет у меня сейчас столько свободных денег!– Но я же не прошу их так!– А как ты просишь?– Одолжи. Прокручу быстро – и верну.– И подо что?– Под мое слово, если ты мне веришь.– Веришь – не веришь… А если пролетишь, что я с тебя возьму?– А что ты с Тимы взял?– Вот как ты вопрос ставишь! Да я по-твоему что, живодер? Тима был Тима, сделал ему исключение, до сих пор жалею. У нас материал – бомжи, обреченные. Куда тебе к ним лезть?– Но почему ты думаешь, что я пролечу?– Любое дело – риск.– Но риск риску рознь. Я дам тебе сперва, как в банке, весь расклад, вместе прикинем, чем ты рискуешь?– Да так только кажется. Если б так было, все и работали б наверняка, не пролетали и не нанимали киллеров. Черта б тогда и мне в эти печенки лезть – сидел бы на куриных ножках и горя не знал!– Да я же не о том! Мне нужно всего раз проскочить, сделать квартиру. Всего раз, действительно без риска, понимаешь?– Понимаешь… Дергаешься ты как-то, деньги этого не любят.– Но я же не прошу: дай – и пойду что-то искать. Наоборот! Мне нужно от тебя принципиальное согласие.– А если я его не дам?– Тогда у меня один выход: искать того, кто даст.– Ну хорош друг! Просто за горло взял!– Кто кого! Тебе легко не дергаться: ты весь в порядке. А мне за тридцать пять – и ни кола, ни двора. Задергаешься!..
|
